НОВЕНЬКАЯ В ШКОЛЕ

Кэрол Пассмор

Malika Saiyeva, age 19 framed: ink and watercolor

Saskia Hanover, age 12

Sameva Mabena, age 15

Anzor Hashagulov, watercolor

Anzor Hashagulov, watercolor

 Откровенно говоря, я очень волновалась в ожидании первого дня в школе. Год назад я была новенькой, и мне пришлось приложить очень много усилий, чтобы завоевать авторитет у ребят. Я не хочу хвастаться, но я действительно добилась успеха.

    Я приготовила всю одежду за несколько дней до начала занятий, но в то утро четыре раза ее меняла. И наконец чудесным, солнечным сентябрьским утром 1959 года я стояла с друзьями перед главным входом в школу, готовая войти в младший класс.

– Итак, мы решили, что будем с ней вежливы, – сказала Аннетта.

– С кем? – спросила я, поняв, что замечталась.

– С той черномазой, что будет учиться в нашей школе, – ответила Аннетта. – Директор сказал, что у нас не будет таких проблем, как в школе Литтл Рок.

    Либ хихикнула:

– Тогда незачем называть ее черномазой.

– Конечно, – сказала я. – Думаю, мы должны быть с ней дружелюбны.

    Тогда я не представляла себе, что в нашей школе могли бы учиться все вместе — и черные и белые. К тому же школа была такой большой, что я могла с ней никогда и не встретиться.

    Я заблуждалась. Новенькую звали Линн, и на первом уроке алгебры она молча сидела на последней парте. Вторым уроком был английский. Она также молча сидела впереди. Я не заметила, где она была на третьем уроке, но на четвертом, уроке истории, она сидела возле меня.

    Я едва слышала то, что говорила учительница, так как в моей голове все время крутилась мысль, что надо показать ей, где находится столовая. Я спрашивала себя, не означало ли бы это быть “слишком доброй”, но помнила свой первый обед в одиночестве год назад. Поэтому, когда прозвенел звонок, я вежливо предложила Линн проводить ее в столовую.

    Сначала мы подошли к нашим шкафчикам, которые оказались рядом, а затем отправились в столовую. Там стояла длинная очередь, и все замолкли, когда мы вошли. Мы взяли мясо и картофельное пюре и стояли с подносами в руках, высматривая свободный столик. Но кругом все было занято, и не оставалось ни одного свободного места рядом с Либ и другими нашими ребятами. Я нашла наконец полупустой столик, за которым сидели несколько незнакомых ребят. Они сразу встали и ушли, так что мы с Линн оказались одни за столом в переполненной столовой.     Было совершенно очевидно, что никто не собирается садиться с нами.

    Мы сидели вдвоем, как на необитаемом острове, посреди переполненной столовой. Я смотрела на Линн, а она на меня. Ее короткие черные волосы вились, а кожа была темно-коричневая.

    У меня тоже были темные, вьющиеся, короткие волосы, а кожа, покрытая летним загаром, была почти такая же коричневая, как и у нее. Я подумала: мы можем сойти за сестер.

    Линн опустила глаза на отвратительного вида мясное блюдо и сказала:

– Ты не должна есть вместе со мной. Ты можешь идти есть к своим друзьям.

    Я стала мешать горошек с пюре, раздумывая об этом. Потом пробормотала:

– Если они не хотят садиться с нами за один стол, то я не уверена, что они – мои друзья.

    Итак, я осталась, и все годы, пока мы учились в школе, Линн и я обедали вместе. За это время произошло много хорошего и много плохого.

    Нам с Линн никогда не приходилось искать свободный столик в столовой – у нас был свой собственный, прямо посредине. Плохо было то, что больше никто никогда не осмеливался сесть вместе с нами.

    Хорошим было и то, что мои друзья, а также ребята из других классов, были вежливы с Линн. Плохо то, что они были в такой же мере вежливы и со мной. Когда я однажды столкнулась с Либ в туалете, она объяснила:

– Говоря “дружелюбны”, мы не имели в виду, что должны быть к ней настолько дружелюбны.

    Некоторые ребята обзывали нас плохими словами, а то и бросали в нас чем-нибудь, но ничего более серьезного не случалось. Вместе с тем было приятно, что теперь все в школе знали нас.

    Еще хорошо было то, что через несколько недель после нашего знакомства с Линн мы, обсуждая происшествия в наших классах, обнаружили, что у нас много общего. Мы не только изучали одни и те же предметы, но и интересы наши совпадали.

    Если бы судьба не свела нас тогда, мы, возможно, все равно встретились бы и подружились.

    Пожалуй, самым лучшим за эти два года было то, что я познакомилась с людьми, которые работали в квакерском американском Комитете служения. Они научили нас с Линн не применять насилия и помогли сохранять дружелюбие к тем, кто обзывал нас. Они познакомили нас с другими людьми в Северной Каролине, которые считали, что цвет кожи не должен определять в какую школу ходить или какую профессию выбрать. С этими людьми мы проводили вместе много времени, что доставляло нам большую радость и заменяло тот факт, что мы не участвовали в общественной жизни школы.

    Вспоминая эти годы, я иногда достаю свои старые школьные альбомы и читаю то, что ребята писали мне на память. На втором году моего пребывания в школе, когда я так старалась завоевать популярность, многие ребята писали, какая я хорошая.

    А на следующий год только несколько человек с одобрением отзывались о наших совместных занятиях английским языком или алгеброй, но ничего не написали обо мне.

    В старшем классе все было иначе. Все известные ребята, с кем я хотела дружить, оставили записи в моей тетради. Они писали, что восхищаются человеком, который умеет настаивать на том, что считает справедливым. Они не говорили, что изменили свое отношение к расовой проблеме, и может, их  восхищение было данью моему одиночеству, но я была рада, что они захотели расписаться в моем дневнике.

    Лучше всех была запись от Линн, которая занимала целую страницу. Она писала, как страшно ей было в тот первый день в школе и как она обрадовалась, когда я заговорила с ней. Я удивилась, потому что она вовсе не выглядела испуганной. Но ведь не узнаешь всего даже о своем лучшем друге!

Story Collections