БОЧА

Ахмадов Муса

Katya Baikina, age 9 tempera
Unknown pencil and colored pencil
Misckcenya Zerkaleva

Боча в своей долгой жизни (а ему теперь было уже за семьдесят) впервые захворал серьезно. Впервые и в больнице этой он оказался в качестве пациента, прежде случалось тут бывать, чтобы навестить кого-то из родных и близких.

Вчера Боче его лечащий врач объявил, что у него очень плохо с почками, и предложил подумать и соглашаться на операцию. Поначалу все стариково нутро воспротивилось: тут всего-то жить осталось совсем немного, лучше сколько-нибудь так протянуть, чем умирать на операционном столе. Однако протест, так бурно захлестнувший его сразу после разговора с врачом где-то около полудня, к вечеру несколько поутих. “А что, может, еще и поправлюсь. Что это я сразу о смерти?” – стал теперь подумывать он.

Ночью ему снились разные сны: тяжкие и приятные. В плохих снах были какие-то мутные реки, мертвецы, кровь… Но потом виделось ему чистое синее небо, белые кони, что паслись на цветущем весеннем лугу. Несколько раз за ночь он просыпался, но о смысле снов старался не думать, как раньше, сразу сказав себе, что это попросту проделки шайтанов, которые не дают ему умереть спокойно. Потом, в который раз снова уснув, он впервые за последние десять лет увидал своего покойного отца… Почти сразу же он проснулся и на этот раз не сомкнул глаз до самого утра. Когда первые лучи солнца весело брызнули в окно, они осветили измученное, осунувшееся от бессонницы лицо старика. Боча сел на кровати, взглянул в окно на чистое голубое небо и тихо промолвил: “Вот, отец, не нашел я пока в себе храбрости явиться к тебе”.

Он не мог не признаться себе, что на долгие годы в этой жизни рассчитывать ему не стоит, но и торопиться в иной мир, где вкушали райскую жизнь его отец, двое братьев и многие знакомые и близкие, ему не хотелось тоже.

Опять посмотрел он в окно на весенний небосвод, и тут вспомнился ему его двор, сад, где теперь уже зацветали груши, яблони. Как они там без него, заметили ли его отсутствие? Боча был искренне убежден, что деревья, как и люди, имеют душу, характер, иногда даже ему начинало казаться, что груши и яблони из его сада нуждаются в нем больше, чем люди, его земляки.

Потому в это утро, когда в палату в положенный час вошел врач Хаид и вопросительно взглянул на него, Боча, более не раздумывая, дал согласие на операцию.

День, когда его повели в операционную, был пасмурный, унылый. Бочу распяли на операционном столе, сделали укол, – а там уже он ничего и не помнил. Пока шла операция, небо успело очиститься от туч, и когда Боча очнулся от наркоза в своей палате, в окне снова сияло солнце.

Под внимательной опекой врача и медсестер здоровье его быстро пошло на поправку. Пришло время, когда совсем уже окрепший Боча стал подумывать, как бы ему отблагодарить доктора, который продлил его дни на этом свете. Когда врач появлялся в палате, он всегда старался сказать ему что-нибудь приятное, всеми силами стремился выказать ему уважение и почитание. Но всего этого ему казалось мало. Однажды он велел своей жене Секиймат принести из дому хороший кусок вяленой баранины и преподнес его доктору. Хаид поначалу наотрез отказался принять подарок, но потом, видя, как огорчился старик, поблагодарил его и взял мясо. Боча, однако, понял, что в действительности не очень-то он в нем и нуждался.

Но мысль о каком-либо значительном для врача подарке продолжала его преследовать. Как-то вечером Боча разговаривал с одним из своих соседей по палате, и тот, между прочим, сказал ему:

–  А, ты знаешь, у нас тут лежит и отец нашего Хаида.

– И в какой палате, ты знаешь? – спросил Боча.

– В терапевтическом отделении, палата пятнадцать.

Боча, не медля ни минуты, отправился искать это отделение, ему не терпелось хотя бы старику –  отцу Хаида, сделать приятное: побеседовать с ним, сказать, какой достойный, уважаемый человек его сын.

В палате номер пятнадцать он никого не застал. Проходивший мимо молодой человек спросил: “Вам кого?”

– Отца Хаида я хотел бы увидеть.

– А! Вам нужен отец нашего хирурга? Подождите здесь, он скоро придет… Да вот как раз и он!

С трудом переставляя ноги, с лицом, белым как стена, по коридору двигался человек. Высокого роста, уши оттопырены, небольшая жидкая борода: Боче показалось, что он когда-то уже сталкивался с ним. Он вспомнил, кто перед ним, лишь когда человек, шедший по коридору, повстречался с ним глазами… От неожиданности лицо у Бочи тоже сделалось белее снега, нижняя губа и руки судорожно затряслись. Между тем больной свернул не в свою, а в соседнюю четырнадцатую палату, то ли в свою очередь угадал Бочу, то ли в четырнадцатой у него были какие-то дела. А Боча, точно оглохший и онемевший от переполнявших его чувств, повернулся и заковылял к своей палате, оставив в полном недоумении молодого человека, указавшего ему на отца Хаида.

В палате Боча сел на свою кровать и, собравшись с силами, постарался успокоиться, сообразить, не ошибся ли он. Нет, сомнений не было: только что он видел человека, встречи с которым искал пятьдесят с лишним лет. Искал, чтобы отомстить.

Потому что этот человек был повинен в смерти его отца и двух старших братьев. Вот как все это случилось в те давние времена.

Жил тогда этот человек Барзнак, как его звали в родном ауле Бочи  Варш-Юрт. Однажды, когда Заман, двоюродная сестра Бочи, работала в поле, Барзнак, который все увивался вокруг нее, взял девушку за руку – “коснулся” ее. В те времена такое считалось большим бесчестием для девушки и ее семьи. У Заман не было родных братьев, которые могли бы отомстить Барзнаку, поэтому это должны были сделать Бауди и Аднан, братья Бочи. Как велел обычай, они, поймав Барзнака, спустили с него штаны. Старики примирили враждующих. Казалось, на этом все и кончится, да не тут-то было! Большое зло затаил Барзнак. Задумал он во что бы то ни стало отомстить Бауди и Аднану, а прежде всего их отцу, главе рода Доке.

Говорили люди, что Барзнак подкупил какого-то крупного чиновника в Шатое, дав ему корову и пятнадцать гирд пшеницы,- вот какого богатства не пожалел, чтобы сгубить трех ненавистных ему людей. По навету того чиновника Доку и его сыновей обвинили в помощи абрекам. Барзнак же и его дружки выступали на суде как свидетели и столько представили “доказательств” виновности подсудимых, что те навсегда сгинули на каторге…

Боче тогда шел пятнадцатый год. Оставшись единственным мужчиной в роду, он должен был свершить правую месть. Он поклялся себе, что кровь отца и братьев будет отомщена. Но Барзнак в скором времени исчез из Варш-Юрта. С той-то поры Боча разыскивал его и нигде не мог найти. Лишь однажды, спустя уже много лет, до аула дошел слух, что Барзнак сам угодил в тюрьму. Но когда, где – никто точно сказать не мог. И вот теперь…

Видно, так было угодно судьбе, чтобы уже на самом склоне лет, больным и слабым, Боча повстречал своего кровного врага. “Хотя бы еще лет десять назад! – думал он, лежа на своей койке в палате. – Но нет, ничего! Мужчина и в старости должен оставаться мужчиной: за добро платить добром, за зло – злом…”

И долго еще в этот день два голоса говорили между собой где-то близ сердца Бочи, спорили: “Но ведь он теперь очень слаб, болен. Так что же! Ведь и мой отец тогда был нездоров, но его не пощадили. Троих погубил этот злодей. Как предстану я перед их душами, не отомстив за их смерть?.. Но ведь врач, которому я обязан жизнью, – его родной сын… Не этот, так другой врач сделал бы операцию. Раз суждено мне было поправиться, на то, прежде всего, воля Аллаха…”

Все же голос, который говорил, что убивать он не должен, звучал убедительнее. Сколько ни сопротивлялся ему Боча, голос этот говорил в нем все громче и настойчивее, и старик, чтобы отмести всякие сомнения, решился. Как только приблизился час ужина, он поскорее направился в столовую, чтобы раздобыть себе нож.

Людей в столовой оказалось совсем немного. Не притронувшись к еде, Боча хлебнул киселя из стакана. Высмотрев наконец на дальнем столе, где резали хлеб, то, что ему требовалось, он подошел, быстро сунул нож в рукав и направился к выходу.

– Не забудьте возвратить нож на место! – послышался вслед ему голос посудомойки.

Испуганный Боча машинально кивнул головой и вышел из столовой.

Был уже довольно поздний час, почти все голоса в палатах и в коридоре уже стихли. Боча давно лежал в постели, под подушкой – нож. Перед ним, измученным сомнениями, представали воспоминания, больше похожие на тяжелые, давящие сны.

Весь в поту, но все же с радостным сознанием того, что это был лишь сон, Боча проснулся. Однако радость эта тут же исчезла, едва он вспомнил, что под подушкой у него лежит нож. “Ну что ж, я должен исполнить свой долг, – подумал он смиренно. – Смерть родных требует отмщения!” Он поднялся, сунул нож в рукав пижамы. Луна в окне ровным светом освещала палату, из форточки доносился шелест тополиной листвы.

Дверь едва слышно скрипнула, когда он потянул ее на себя. Боча быстро проскользнул в щель. В коридорах стояла мертвая тишина. Часы на стене показывали ровно три ночи. Словно в каком-то забытьи, шел он по коридорам к терапевтическому отделению, не слыша сонных бормотаний, доносившихся порой из приоткрытой двери, покашливаний и храпа. Он слышал одну только звонкую, оглушающую тишину.

Приблизившись, наконец, к пятнадцатой палате, Боча привстал на цыпочки, заглянул поверх закрашенной нижней рамы внутрь. Барзнак лежал на ближней к окну койке, он кашлянул, пробормотал что-то сквозь сон. Лунный свет, падавший из окна на его лицо, придавал ему какое-то необычное, неземное выражение.

“Быстро открою дверь и кинусь на него”, – сказал себе Боча. Но что-то заставляло его медлить. “Как только он перевернется на другой бок, сразу вхожу”, – решил он теперь. Барзнак, точно подчиняясь его мысленной команде, почти тотчас же перевернулся на другой бок и лег лицом к стене. Теперь, казалось, преград для Бочи больше не было: чего же, чего он медлит?.. Ах да: из соседней палаты, четырнадцатой, вышел в коридор больной! Боча спрятался за выступ стены, и человек, не заметив его, прошел мимо. “Как только он скроется!” – сказал себе Боча. Потом, чуть погодя: – “Нет, пусть сначала пройдет обратно в свою палату”.

Когда больной из четырнадцатой возвратился и дверь за ним закрылась, у Бочи больше не осталось причин медлить. Кругом тихо. Барзнак лежит лицом к стене. А нож у него, Бочи, в руках. Что еще надо мужчине, приготовившемуся отомстить за родных? Он с трудом передвинул одеревеневшие ноги, взявшись за ручку, чуть приоткрыл дверь в палату, и в тот же миг отпрянул, словно неяркий лунный свет из окна ослепил его. Он стоял теперь, припав спиной к стене, и понимал, что никогда не осуществит своего замысла. За этот краткий миг, когда он занес ногу, чтобы ступить в палату, два ослепительных виденья пронеслись перед ним, остановили, отбросили назад. “Как себя чувствуешь, отец?” – на табурет рядом с его постелью садится человек в белом халате. – “Все хорошо, скоро встанешь на ноги, а помирать придется в другой раз. Ну-ка, как у нас пульс?..” – чуткие пальцы Хаида ложатся на его руку.

И все это пронеслось в долю секунды. Он с шумом швырнул нож, но никто не проснулся. Боча чувствовал, как слезы текут по его щекам, ему хотелось завыть во весь голос на всю спящую больницу от злобы и бессилия. И все же сила милосердия переборола в нем этот порыв. Он понял, что не может поднять руку на отца врача, спасшего ему жизнь.